В ту ночь мне никак не спалось. Я лежал в кровати, а за стенкой сосед-полуночник барабанил на рояле то ли этюды, то ли увертюры – я не разбираюсь. Зато Нинель Колготкова разбирается. Она в музыкальной школе по классу фортепиано учится. Я лежал на спине, слушал задушенные панельной стеной звуки и думал:
«Вот шкаф. Интересно, когда я закрываю глаза, он все также рядом стоит? Или исчезает? И если я быстро и неожиданно открою глаза, может быть, вместо шкафа я увижу пустое место или, к примеру, соседский рояль?»
Однажды папа рассказывал мне про квантовую физику, и я вполне мог себе такое представить.
- Реальность - метаморфоза. Она, сын, многогранна! – воодушевленно говорил папа. - Все, что мы видим вокруг себя, на самом деле не существует. Парадокс.
Я свято верил своему папе – заведующему психоневрологическим диспансером.
Потом я думал про то, что не подготовился к контрольной по математике, и завтра, наверняка, схвачу двойку. Потом немножко про то, что поссорился с лучшим другом Валей Амфитеатровым. Немножко – потому, что думать про это было еще неприятней, чем про контрольную. И ведь главное – из-за пустяка поссорились-то! Зато на всю жизнь. Из-за овсяной каши. Нам ее в столовой на обед давали. А Валя возьми, да переверни эту кашу прямо на меня, прямо мне на колени - все брюки угваздал! На глазах у Нинель прямо – она в очереди за беляшами стояла, все видела. Понятное дело, у Вали это нечаянно получилось, не нарочно, но хохотать-то при этом во все горло зачем? И пальцем в меня тыкать? Это при Нинель-то? Никогда я ему этого не прощу. Я его рюкзаком по башке огрел, чтобы не ржал, как конь, и в класс пошел. И не разговаривал с ним больше, хотя мы за одной партой сидим.
Потом я запретил себе про Валю думать и начал думать про овец. Вернее их считать. Раз овца, два овца, три овца, четыре овца…
Овцы у меня жирненькие такие, кучерявые, с мягкими розовыми ушами, меланхоличные. Идут себе гуськом потихонечку, грустят о чем-то своем, вечном - овечьем… Сто восемьдесят шесть овец, сто восемьдесят семь овец… Одна мне говорит:
- Что, Костик, не спится тебе? Измучился?
- Не спится, - отвечаю. – Измучился.
- Это, значит, совесть у тебя не чистая. Те, у кого совесть чистая, спят давно.
Сказала так и язык мне показывает. Мне так обидно стало, прямо до слез! Бросил я их считать, неблагодарных, и про контрольную опять вспомнил. Аж сердце между ребрами закололо. А потом снова про Валю, а потом про Нинель – замкнутый круг какой-то!
Что ж это за жизнь у меня такая трагическая? Я ведь мальчик самый обыкновенный, не Лжедмитрий какой-нибудь или, к примеру, Маугли, в джунглях брошенный. Я же Костя Косточкин, живу по прописке, с мамой, с папой, законов не нарушаю. Что поведение у меня неудовлетворительное – это да, про это я не умалчиваю. Но разве я заслужил такие муки душевные только лишь потому, что по коридорам на переменах бегаю? Эх, тяжелая все-таки жизнь у современных мальчиков! Или я один такой?
С некоторых пор мне все чаще кажется, что это я один такой. Исключительный, не похожий на всех. И душевная организация у меня гораздо тоньше, чем у сверстников. Это папа маме так сказал, когда думал, что я не слышу. А я слышал. Я за дверью стоял и все слышал.

Рисунок
Полины Смирновой
apolinarias ( Read more... )